Помилуйте! - с нетерпением воскликнул Дагобер. В мои годы не теряют еще здравого смысла. Между тем вот что случилось: моя жена - лучшее и честнейшее создание в мире, спросите о ней здесь в квартале, и все это подтвердят... но она очень набожна: вот уже двадцать лет она на все смотрит глазами своего духовника... Она обожает своего сына, любит меня... но важнее сына и меня для нее... ее духовник! - Месье, - прервал комиссар, - я считаю, что эти подробности... слишком личные... - Они необходимы... вот увидите... Час тому назад я вышел из дому по делу бедной Горбуньи... Когда я вернулся, девушек уже не было... они исчезли... Я спросил жену, на попечение которой я их оставил, где девушки... Она упала передо мной на колени и, заливаясь слезами, заявила: "Делай со мной, что хочешь... но не спрашивай, что сталось с ними... я не могу тебе дать ответа!" - Правда ли это? - спросил комиссар, с изумлением взглянув на Франсуазу. Ни гнев, ни просьбы, ни угрозы - ничто не подействовало, - продолжал Дагобер. На все она мне отвечала с ангельской кротостью: "Я не могу ничего открыть!" Вот поэтому-то, месье, я и утверждаю: личного интереса в исчезновении этих девушек моя жена иметь не может; она полностью во власти своего духовника; она действует несомненно по его приказанию и служит орудием в его руках; поэтому виноват во всем он один. Пока Дагобер говорил, полицейский чиновник внимательно наблюдал за Франсуазой, которая горько плакала, опираясь на Горбунью. После минутного раздумья комиссар подошел к жене Дагобера и сказал: - Вы слышали, мадам, заявление вашего мужа? - Да. Что вы можете сказать в свое оправдание? - Позвольте! - воскликнул Дагобер.